Изъять нельзя оставить: законодатели спорят, где поставить запятую (часть 2)

Изъять нельзя оставить: законодатели спорят, где поставить запятую (часть 2)
Фото: http://pixabay.com
Нынешним летом в Госдуме и Совфеде разгорелась и ныне продолжается нешуточная битва мнений в связи с внесением поправок в Семейный кодекс. Речь идет в том числе и о ювенальной юстиции, с которой некоторое время назад столкнулась во Франции актриса МХАТа Наталья Захарова, написавшая об этом книгу. Ниже публикуется отрывок из ее.

(Окончание)

Наталья Захарова

«Свидание»

Реклама на веке
Как разместить

Изъять нельзя оставить: законодатели спорят, где поставить запятую (часть 2) ...Я снова встаю, иду на кухню. В коридоре трется о мои ноги проснувшийся кот Мурзик. Я достаю его «Вискас» и кладу в блюдце. Тишина. Ночь. Зябко. Маши нет. Она где-то далеко, в чужой семье, в чужом доме, в чужой кроватке. Семьсот тринадцать дней и ночей без нее...

«Расстояние: версты, мили...

Нас расставили, рассадили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли....»

Я смотрю в окно. У соседей мерцают разноцветные лампочки на елках. Сегодня Рождество. Париж, 2000 год.

Я бреду в твою комнату, беру сумку и складываю в нее приготовленные для свидания книжки, камешки, ракушки, пустую банку, чтобы наливать воду и играть в «аквариум», еловую ветку, свечку, иконку - помолиться, фотоаппарат, чтобы тебя сфотографировать и до следующего свидания смотреть на твое фото, новую шелковую кофточку: подарок тебе на Рождество.

Мне тревожно на сердце... Как будто что-то плохое должно случиться.

Складывая вещи в сумку, я думаю: надевают ли тебе шапочку, у тебя слабое горлышко, есть ли у тебя варежки, что это за приемная семья, зачем они все время срывают с тебя нательный крестик?

Слезы снова наворачиваются на глаза. «Машенька, моя любимая девочка, я больше не могу жить без тебя! Когда прекратится этот страшный сон?! За что нас мучают французские судьи? В чем наша вина?»

...Как обычно, я приезжаю к серому зданию раньше времени. Все тот же железный забор, наглухо закрытые ставни на окнах, решетки на дверях «Центра». Вокруг сумрачные кирпичные постройки окраины Парижа. К забору подъезжают несколько папаш с детьми. Странные на вид, с серьгами в ушах, с коротким «бобриком» на голове, небритые, они привели своих детей на свидание с бывшими женами. С бывшими мамами этих детей.

Цветы, еловая ветка, моя тяжелая сумка оттягивают мне руки. Я без перчаток. Забыла их в машине. Мне холодно, но я боюсь вернуться за ними, чтобы не пропустить тебя. Напряженно оглядываюсь по сторонам.

Вдруг по дорожке, ведущей к зданию, я вижу тебя - мою девочку! Ты в красной дешевой куртке, без шапочки, у тебя растрепанные волосы и безжизненный вид. Женщина-шофер, привезшая тебя, равнодушно тащит тебя за руку. Ты плетешься за ней как робот, безжизненный взгляд направлен внутрь себя.

Я спешу навстречу, сдерживая слезы и стараясь улыбаться:

- Здравствуй, мой ангел!

Шофер, не обращая на меня внимания, тащит тебя мимо меня в здание «Центра».

Длинноносая, лохматая психолог открывает железную дверь. Мы входим. Дверь захлопывается. За столом сидит еще одна психолог с приветливо-фальшивой улыбкой. Она записывает нас в журнал. В сопровождении длинноносой мы идем в комнату, где стоит стол и два синих стула. Шофер удобно устраивается у входа.

Я ставлю сумку на стол. Стаскиваю с тебя затхло пахнущую куртку. Обнимаю и прижимаю к себе. Твое лицо замкнуто и безжизненно. У тебя темные круги под глазами, мокрый нос и нет платка. Как беспризорница ты вытираешь нос тыльной стороной ладошки. У тебя грязные руки с заусенцами на пальчиках и длинные сломанные ногти. Ты боишься меня обнять, пугливо оглядываешься на водительшу.

- Здравствуй, моя любимая, - нежно тебя целуя, говорю я.

- Как ты?

Мы обязаны говорить только по-французски, и я ищу слова, передающие переполняющие меня чувства. Но я не нахожу их. А ты ни слова уже не понимаешь по-русски. Французские слова застревают у меня в горле, но я улыбаюсь:

- Смотри, что я принесла тебе! Цветы, еловую ветку, я ее срезала в нашем парке. Помнишь наш парк? Сейчас мы будем наряжать ее, сегодня Рождество, я принесла твои елочные игрушки.

- Я знаю, что Рождество, - вдруг тихо и доверчиво говоришь ты по-французски. - Я тебе, мама, посвятила стихотворение.

Ты быстро протягиваешь мне маленькую открытку. Я читаю:

«Мамочка,

Ты мое солнышко,

Ты пчелка,

Ты цветок,

Ты сердечко,

Ты милая,

Мое имя начинается на «М».

Я тебя люблю. Маша».

- Какое чудное поздравление! - целую я дочь. - Спасибо, дорогая!

- Мама, а дочка приёмной семьи Анжелика мне не разрешает смотреть русские мультики, - вдруг громко и решительно говоришь ты.

- Почему?

- Она говорит, что они - русские и неинтересные...

Я нежно глажу ее по головке.

- Ты знаешь, Анжелика - француженка, она не понимает по-русски, поэтому ей скучно. А ты понимаешь свои мультики, и имеешь право их смотреть! Ты попроси ее вежливо, она тебе не откажет!

Маша недоверчиво снизу вверх смотрит на меня. Я достаю ветку, игрушки, серпантин. - Давай наряжать нашу елку!

Маша лезет в мою сумку, достает шарик, тот цепляется за ее волосы. Я помогаю отцепить, поднимаю волосы вверх. На Машиной шейке нет нательного крестика.

- Машенька, а где твой крестик?

- Отец приёмной семьи снял его, - отвечает она виновато.

- А зачем? Это твой крестик, он всегда должен быть на тебе.

- Но я не могу его достать, он положил его на шкаф...

К нам приближается длинноносая.

- Что вы делаете? Здравствуй, Маша, как дела? Какая красивая ветка! Твоя мама всегда что-нибудь придумает для тебя, - говорит она монотонно.

- По первому образованию я воСпитатель детского сада, - говорю я. Длинноносая удивлена.

- Правда? Ну, да это неважно. Что тебе, Маша, мама принесла? Она по-хозяйски, бесцеремонно заглядывает в мою сумку.

- Что это, свечка? Зачем? Помолиться? Нет, нет, зажигать нельзя, может быть пожар. Ну и что, что Рождество ? Нет, мадам, молитесь без свечки! Ты, Маша, веришь в Бога? Странно, Бога же нет! А что ты, Маша, совсем не улыбаешься, не рада видеть маму? А это что? Фотоаппарат? Здесь нельзя снимать!

- Почему?

- Здесь наши стены, стулья, здесь другие родители.

- Но я же не родителей буду снимать! Я сниму Машу для наших родственников, они не видели ее два года!

- Ну, хорошо... Только одно фото!

- Вы нас снимете вдвоем?

Маша нежно обнимает меня за шею.

- Что ты, Маша, никогда не улыбаешься, улыбайся! - пристает длинноносая. - Куда здесь нажимать? Меня уже другие родители ждут, вы здесь не одни! Ну, вот, готово!

Я благодарю ее.

- Я к вам еще подойду, это моя работа - наблюдать за вами.

- Мама! Я тоже хочу тебя снять! - перебивает Маша длинноносую.

Она берет фотоаппарат. Я улыбаюсь. Маша щелкает. Наша ветка неожиданно падает на пол. Игрушки и шары катятся в разные стороны. Одна звездочка разбивается.

Маша расстроена.

- Такая красивая звездочка была...

- Ничего, - бодро говорю я, - у нас дома их много! Мы собираем на листок осколки и несем в туалет.

- Я хочу пи-пи, - шепчет Маша.

- Давай! - Я пользуюсь возможностью побыть с дочкой вдвоем, щелкаю задвижкой и помогаю ей с колготками.

Она грустно смотрит на меня.

- Мама, ты заберешь меня сегодня домой? - с надеждой шепчет она. - Я хочу быть с тобой на Рождество!

Я целую ее ручки, головку, лобик. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. - Ты понимаешь, почему нас разлучили? - спрашиваю я.

- Да, - говорит она по-взрослому. - Это из-за Патрика, он злой, он меня не любит. А ты, мама, хорошая. Я люблю тебя. Но, все решает судья! - повторяешь ты чьи-то заученные интонации.

Я вспоминаю бесстрастное лицо нашей судьи...

Я подтягиваю твои колготки и поднимаю платьице. Ужас охватывает меня: кожа Маши на спине, ногах, животе покрыта красными коростами, которые кое-где кровоточат.

- Что это, Маша? - еле выдыхаю я.

- Не знаю, это давно... Мне больно! - морщится Маша и с силой чешет ножку.

- Не чеши, не чеши! – говорю я, от растерянности не зная что делать. - Что же это такое? Это похоже на экзему! Почему они тебя не отвели к врачу?! У тебя всегда была нежная кожа, - бормочу я в панике. - Это какой-то кошмар! Мне хочется только одного: схватить мою дочь в охапку и бежать, бежать, бежать без оглядки!

Снаружи кто-то резко дергает дверь.

- Вы здесь, мадам? - слышу я высокий голос длинноносой.

- Здесь, - я открываю дверь. Она с подозрением смотрит на нас.

- Ваше свидание закончилось, водитель социальной службы ждет, надо уважать ее время.

- Собирайся! - приказывает она моей дочери.

- У нее экзема по всему телу! - кричу я.

- Ну и что, не страшно, приемная семья сделает все, что нужно. Собирайте вещи, свидание окончено!

- Оставьте нас еще на несколько минут, - прошу я. Оставьте нас вдвоем!

Длинноносая недовольная отходит от нас.

Я беру Машу на колени, крепко прижимаю к себе ее несчастное, покрытое кровоточащими корками тельце и шепчу:

- Ты - моя самая любимая девочка на свете, я клянусь тебе, что сделаю все, чтобы мы были вместе! Ты будешь со мной! Ты веришь мне?

- Верю, - безнадежно говорит Маша. - Я буду ждать!

Она крепко прижимается ко мне. Короткий поцелуй. Я даю ей цветы и ветку с игрушками. - Помни, что я тебе обещала! - говорю я на прощание.

Женщина-шофер тащит Машу за руку к выходу.

Помертвевшим взглядом я смотрю им вслед...

Все сбылось, как в утреннем сне...

Вернувшись домой, я беру чистый лист бумаги и, отдавая себе отчет за каждое слово, пишу:

«Министру юстиции Франции Амели Леклерк

Госпожа министр, противозаконное разлучение со мной моей маленькой дочери Маши и недопустимое ее содержание у неизвестных мне людей - это нарушение всех статей Европейской Конвенции по правам ребенка!

КОГДА ФРАНЦУЗСКИЙ СУД ПОЛОЖИТ КОНЕЦ СТРАДАНИЯМ МОЕЙ ДОЧЕРИ?

Ставлю Вас в известность, что после получения Вами этого заказного письма, я ОБЪЯВЛЯЮ ГОЛОДОВКУ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МОЯ ДОЧЬ НЕ БУДЕТ СО МНОЙ!»

...Ответа на мое письмо не последовало. Я начала голодовку, которая продлилась 18 дней.

От редакции. Как закончилась история Натальи Захаровой? Французский суд приговорил ее к трем годам тюрьмы, актриса была вынуждена покинуть Францию. Осенью 2010 года несмотря на угрозу ареста Наталья Захарова решила вернуться в Париж, чтобы участвовать в судебном заседании по делу об опеке над дочерью. Но была арестована и отправлена в тюрьму.

В мае 2011 года Минюст РФ и правозащитники международных организаций добились, чтобы Наталью вернули в Россию и перевели в Костромскую исправительную колонию. 14 июля 2011 года президент РФ Дмитрий Медведев принял решение о помиловании актрисы.

Актуальность поднятой «Веком» проблемы подтверждает сообщение ТАСС, которое на днях пришло из Парижа. Французская соцопека отняла у туристки из России Жанны Пиликиной шестилетнего сына. Причина – ребенок один вышел прогуляться в холл отеля.

Нужна ли в России подобная забота о детях и семьях?!

Реклама на веке
Как разместить
Байден собирается изменить нынешний курс внешней политики США «Америка прежде всего» Станислав Белковский: Путин несет бремя власти, но оно ему не в охоту
Нецензурные и противоречащие законодательству РФ комментарии удаляются